Потом несколько раз махнул им в воздухе, будто отсекая голову невидимому противнику, попробовал пальцем лезвие и засовал обратно в щель.

Глеб молча и серьезно смотрел, потом спросил:

— А меня туда примут?

Мишаня поразмыслил и кивнул:

— Если я похлопочу, могут принять… Много народу туда старается, но мы отбираем кто посмелей… Испытания будут устроены сильные…. А ты небось сразу испугаешься, заплачешь…

— Сибиряки ничего не боятся! — гордо сказал Глеб.

— А ты в колодец падал? — рассердился Мишаня.

— Нет…

— А у нас один так падал!

— И что?

— Ничего… Достали его, а у него нога сломана! До этого он был мальчишка так, средний, а теперь погляди-ка, какой важный стал!.. Идет себе на костылях! Захочет — даст походить, не захочет — не даст! Ну, конечно, Гусь ходит, пока не надоест. Мне тоже дает, редко когда откажет… У меня вообще сильный авторитет!.. А какие поплоше — хоть и не проси. Я попрошу его, он и тебе даст.

Но Глеба, как видно, трудно было чем-нибудь удивить:

— А я на своих костылях ходил два месяца!

— Хе, два месяца! Может, год? — не поверил Мишаня.

— Не вру! Я хоть в колодец не падал, но зато в тайге с кедра падал. В сто метров кедр! Вот!

Глеб поднял штанину и показал глубокий шрам выше коленки.

Мишаня потрогал шрам пальцем: ничего не скажешь! Шрам налицо…

— Та-ак… — сказал он, не зная, чем сбить спесь с Глеба. — Та-ак… А ты терпеливый?

— Терпеливый…

— Тогда давай друг дружке уши тереть, кто дольше вытерпит.

— Давай.

Они взяли друг друга за уши, Мишаня крикнул:

— Пошел! — изо всех заработал ладонями.

Хоть уши у Глеба были мягкие, но зато ладони твердые, так что Мишаня и света не взвидел, а Глеб, подняв беленькие бровки, страшно выпучив глаза, все тер и тер…

Мишаня хотел уж сдаться, но тут, на его счастье, послышался голос матери: