Чувствовалась она и на женской половине романовского подворья.

Когда разъехались ближние и дальние гости, Федор Никитич прошел в терем жены, живший особенной собственной жизнью. Терем этот был отделен от мужской половины целым рядом переходов, сеней и клетей. Только в редкие дни именитой боярыне Ксении Ивановне с детками удавалось обедать вместе с горячо любимым мужем и отцом. А по большей части званые пиры, да ловы, да медвежьи и соколиные потехи после проведенного во дворце «думного» утра отнимали боярина Федора Никитича у семьи.

Зато сейчас, после короткого послеобеденного отдыха, он с особой поспешностью прошел на женскую половину.

Гостьи боярыни Ксении тоже разъехались по домам, и теперь в ее просторной передней горнице, кроме нее самой да деток с их мамою-пестуньей Кондратьевной, находились только старая боярыня Шестова, мать молодой Романовой, и золовка ее, красавица Настя, жившие на романовском подворье. Лишь только плечистая рослая фигура боярина Федора Никитича показалась в дверях,

Таня и Миша с веселым криком бросились навстречу отцу.

— Батюшка! Батюшка! Наконец-то пожаловал! — зазвенели их веселые, звонкие голоса.

Одним могучим взмахом рук боярин захватил обоих деток и, вскинув на воздух, прижал к груди.

— Аль боязно? — усмехаясь, крикнул он визжавшим от восторга детям.

— Ничуть не боязно! Нисколечко! — хохотали малютки, ловя и целуя руки отца, любовно возившегося с сыном и дочкой.

Но несмотря на близость любимых существ, несмотря на ласковую встречу любимой жены и приветливые речи тещи, тревога не исчезала из орлиных пронзительных глаз Федора Никитича.

Эта тревога передалась невольно и жене, и сестре, и теще.

В то время как Ксения Ивановна пытливо заглядывала в лицо мужа и осторожно выспрашивала его о том, как прошло у него полдня до их встречи и все ли «поздорову», боярышня Настя, обожавшая братца Федю, заменившего ей отца, после которого она осталась совсем малым ребенком, думала про себя: