Лай мгновенно перешел в отчаяннейший визг, огласивший сонную тишину дома. Жужу поднял лапку, метнулся в сторону и юркнул под диван, оставив на месте происшествия изгрызенную туфлю и высокий сапог с черной шнуровкой — орудие наказания обиженной собачонки. Почти одновременно с этим на одной из кроватей отделилась круглая головенка, утыканная разноцветными бумажками — папильотками, и заспанный голосок произнес:

— Валька, противная, как ты смеешь бить моего Жужутку!

— Сама противная! — ответила обладательница такой же точно завитой в папильотки головы с соседней кровати.

— Ну, уж ты бы помолчала лучше. Смеешь меня так называть! Розалия Павловна всегда говорила… — голосок осекся, покрытый другим.

— Глупа твоя Розка Павловна! Да и нарочно она это, чтобы ты ее фотографировала из своего аппарата. А про меня папа всегда говорит, что я умница, развитая, а ты таблицы умножения не знаешь и ковер через ять пишешь.

— Не ври! Не ври! Не ври! Сама вместо «дома» "Домна" написала, — все еще хохотали до колик: и Вадя, и Натали!

— Глупые они все, оттого и хохотали! Ошибок от невнимания не понимают.

— А ты внимательнее будь!

— А ты умней!

— Моего ума, не бойся, и на тебя хватит! Очень умна, если романы из комнаты Натали таскаешь и читаешь потихоньку.

— Врешь, врешь, врешь!

— Сама врешь! Сама врунья!

Две тоненькие белые, в длинных ночных сорочках, фигуры одновременно вскочили на ноги на своих кроватях и в воинственных позах стояли друг против друга, угрожающе потрясая завитыми на бумажки головами, точно два бодающиеся козлика, готовые сцепиться рогами.