— За какими вещицами? — так и встрепенулась вновь прибывшая и тут же, поняв, в чем дело, отрывисто проговорила:

— Вещей у меня никаких нет. Все со мною, вот в этом чемодане, — и она не без некоторого достоинства качнула головкой в сторону своего несложного багажа, которым уже завладел старый Гаврила — так звали лакея. "Ишь ты, бедняжка, и одета плохо, и вещей нет", — мысленно произнес старик и, еще более ласково глянув на вновь прибывшую, метнулся куда-то, не выпуская из рук ее чемодана.

На пороге передней, куда он провел молодую особу, Гаврила остановился и произнес почему-то шепотом:

— А наши еще спят. И барышни, и генеральша. У нас раньше как к двенадцати не встают.

— А как же с уроками-то? — удивилась приезжая.

— Уроки-то? Какие же уроки, когда учиться-то не с кем. Ведь уж больше двух месяцев как отошла от нас Розалия Павловна, а новую-то, вас, значит, не поторопились пригласить. Вот и избаловались-то на безделье наши попрыгуньи. Да вы не бойтесь, барышня, Бог не без милости; они у нас не злые — и Полина Александровна, и Валерия Александровна, а только с ленцой, конечно, потому что от самой мамашеньки превозвышены очень, — и, совсем уже шепотом докончив последнюю фразу, старый слуга скрылся, оставив приезжую одну.

Маленькая особа, потирая иззябшие руки, подошла к камину, приветливо потрескивавшему своим красновато-желтым пламенем в углу, развязала вуалетку и сняла шапочку.

Она оказалась совсем еще молоденькой особой, лет восемнадцати или девятнадцати на вид. И без того большие черные глаза казались огромными на худеньком бледном личике с добрым ртом, маленьким чуть вздернутым носом и целою массой густых волнистых волос. Что-то чрезвычайно милое и симпатичное было в этом юном личике с неправильными линиями и с отпечатком преждевременной заботы и грусти в глазах.