И она с торжественным видом толкнула Болтушку.

— Ну не башибузук ли это? — воскликнула в новом порыве отчаяния няня, и ее круглые очки совсем соскочили с носа. — Угодники, святители Божий! Не в наказание ли за грехи какие прислана к нам эта дикая девчонка, сорвиголова?

— Тринадцатая девочка по счету, вот отчего происходит все это! Тринадцатая она, нянюшка, а это не к добру, — шепнула ей Маня Кузьмина.

— И личность, портрет свой, и платье, и ноги, все, как есть, в грязи обваляла, бесстыдница! — причитала нянька.

— Ну ничего, ничего! — успокаивала расходившуюся Ненилушку Марья Андреевна. — И лицо, и платье, и ноги можно вымыть сейчас же… Кстати, приготовь ванну для новенькой, нянюшка, я ее сейчас пришлю.

— Да уж ладно, присылайте, — отозвалась та, — да мыла побольше выдайте. Чтобы на трех трубочистов хватило мыла-то, а уж вымою ее на славу! — приходя в свое обычное добродушное состояние, заключила няня.

А Слава восторженно шепнул на ухо своей сестре Люсе:

— Как она бегает! Как она бегает, если бы ты видела только! И канавы перепрыгивает не хуже любого мальчика. Нет, что ни говорите, а новенькая молодчина!

* * *

Кодя Танеева, чистенько умытая, в белой ночной кофточке и таком же чепце лежит в своей кровати, тринадцатой по счету, приставленной к остальным двенадцати, выстроенным в два ряда посреди просторной спальни, помещающейся во втором этаже здания.

После ужина, состоявшего из яичницы-глазуньи, стакана молока и вкусной домашней булочки, полагавшихся на каждую воспитанницу, всех девочек, но прочтении вечерней молитвы, привели сюда. Приняв теплую ванну и переодевшись, пришла сюда и Кодя.

Марья Андреевна приказала воспитанницам ложиться, а сама, присев на край Кодиной кроватки, стала посвящать новенькую в правила убежища.