Едва он произнес эти слова, как кукушка прикрыла глаза и качнула головой в знак согласия. Вовка опешил. Он присмотрелся к железной птице, потрогал ее руками и твердо решил, что это ему показалось.
Через день, вооружившись отверткой, Вовка разобрал часы до последней гаечки и опустил все содержимое в керосин. С этого дня можно считать, что Вовка Пойманов окончательно пропал для дворовых приятелей и, стало быть, для всего человечества.
Он ходил от одного часового мастера к другому, целыми днями просиживал в мастерской отца (свою мастерскую отец оборудовал за ширмой в кухне). Сейчас отец был в длительной командировке и мастерская целиком принадлежала Вовке.
Сидя за ширмой, мальчишка грыз ногти, что являлось признаком напряженной работы мысли, и то собирал, то вновь разбирал злополучные часы — они ни за что не хотели идти! Ни за что!
Так продолжалось долго, может быть даже месяц.
Часы не шли…
В тот памятный день Вовка снова пытался пустить часы. Время клонило к вечеру. Улица была пуста. В открытое окно доносились приглушенные гудки пароходов. На этот раз он начал с того, что открыл дверцу с кукушкой, медленно провел по ней рукой, толкнул ее и попросил:
— Хоть бы ты, кукушка, помогла мне… Видишь? Я все сделал, что мог… А часы не идут… Отнесу я их обратно в подвал.
И тут затрещала, задвигалась пружина, затрепетали металлические крылья Кукушки; строго прогремели три удара, и вслед за ними Кукушка трижды прокричала: «Ку-ку-ку».
— Пошли! Пошли! — закричал Вовка. — Ай да я, молодец, и Кукушка молодец!..
И он запел. У Вовки была такая привычка иногда сочинять песни. Пусть не настоящие, зато всегда по поводу. Сейчас она выходила, примерно такой: