Мы пробирались вдоль забора.

— Вот этот дом, — прошептал Витя.

И в эту же секунду мы услышали глухое злобное рычание. За забором загремела железная цепь, заскрипела проволока, и рычание перешло в глухой лай.

— В этом доме, — сказал я. — Видишь, где сарай.

— Ага, — проговорил Витя, стуча зубами от холода.

— Так оно и должно быть, — сказал я и, глядя на дрожащего Витьку, сам костенея от холода, объяснил: — Эта собака должна охранять вход в подземелье.

— Давай придем сюда завтра, — сказал Витя. — А сейчас пойдем на вокзал, погреемся.

— Пойдем, — согласился я.

В вокзал нас не хотели сначала пускать, но Витька сказал, что мы отстали от поезда, и дяденька нас пропустил. В зале ожидания было трудно пройти между скамейками, чемоданами и спящими людьми.

Витя вдруг поднял голову и тоненько запел:

— «Помню городок провинциа-а-альный…»

— Ты чего? — испугался я и дернул его за рукав. — Замолчи.

— Дурак, хлеба надо просить, — и опять запел: — «Тихий, захолустный и печа-альный…»

У Вити было очень худое лицо и жалобный голос, и сразу какая-то тетка, до глаз закутанная платком, поднялась с чемодана, пошарила в кармане широкого плаща, что-то там отломила и подала нам кусочек черного хлеба. И еще дали ломоть. И еще. А молоденький солдат протянул кусок сала. Витька пел, а я брал эти куски, собирал их и видел только руки, только руки дающие, а на липа не глядел. Мне было стыдно за себя, а еще больше за Витьку, за этот его тонкий голос. Потом я взглянул на него и тогда увидел его глаза. Его далекие и строгие глаза, когда он пел.

Вечером в домике из теса Витя сказал:

— Мне эту песню мать пела, когда я был маленький. А мотивов всяких ух сколько у меня! Я по радио все запоминаю.