— Что такое! — возмутилась Соня Петровка. — Как ты со взрослыми разговариваешь?

— Макаронина говорит.

— Полюбуйтесь на него, люди добрые. — Соня Петровна уже обращалась и к Кате, взывала к сочувствию и с ее стороны. — Учительницу макаронами обзывает! Бессовестный! На уроках языком бренчит, нашел балалайку. Учительница жаловалась.

— Все в классе умеют, а я нет.

«В самом-то деле», — теперь посочувствовала Катя, но не вслух, конечно. С каждой минутой пребывания здесь Кате становилось вес забавнее и веселее.

— Побренчи, послушаем, — предложил Костя Глебке, чтобы как-то отвлечься от предстоящих проблем и от тяжести пережитого впечатления от монолога Сони Петровны.

Глебка зажал губами кончик языка и начал старательно играть на нем пальцами, как на струне.

— Плохо, — сказал Костя.

Глебка огорчился: он все-таки на что-то надеялся. Взглянул на Катю, Катя ему улыбнулась: Рожков определенно ей нравился.

— Плохо, — повторил Костя, зажал нос и медленно и серьезно, как большой исполнитель, побренчал: получилась гавайская гитара. Садись и слушай концерт.

— Костя! — воскликнула басом Леонелла Флоридовна. — Ты что! Ты воспитывать должен, морковь ему давать!

— Воспоминания… на заре туманной юности.

— Нет уж, ты, это… без тумана. У него и так постоянно в руках баловство. Всех перещеголял.

Глебка раскрыл ладони, перевернул их туда-обратно, состроил удивленное лицо:

— Пусто.

Но зато теперь четко были видны на ладонях чернильные контуры материков, до которых не добралось мыло.

— Вы горох едите? — спросил Глебка.

— Фасоль едим.

— Люблю фасоль, горох не люблю.

— Все съели, тебе не осталось.

— Он фасоль не ест. Придуряется! — Соня Петровна воспылала гневом в отношении племянника.

— Не ем, но люблю.

— Сил у меня на него не хватает. Никакого почтения ко мне. Вчера упал с эскалатора при всем честном народе.