Я и в Праге ссорился с Рудой. Однажды даже чуть не подрался с ним. Но каждый раз, когда мы уже были готовы сцепиться, я вдруг забывал, из-за чего вышла ссора. Странное дело! Я ещё раз оглянулся на Анчу. Она уже не держала палец на счастье, а просто смотрела на меня через забор.

И тут я подумал, что ведь эта Анча всего-навсего незнакомая мне девчонка, ещё позавчера я про неё и не знал, а с Рудой целых два года я сидел на одной парте. Даже пан Людвик, в сущности, был для меня чужим человеком. Если бы он действительно оказался моряком, тогда другое дело… Пани Людвикова, правда, показалась мне утром похожей на нашу маму, но потом и она мне разонравилась. Вообще, все в этих Петипасах было мне чужим. Хорошо я знал только Руду Драбека, а ведь каждому человеку охота иметь рядом родную душу, с которой можно обо всем потолковать.

Я ещё разок оглянулся через забор. Анчи там уже не было. Тогда я сказал Руде:

– Ну что ж, давай мириться!

8

Мы сидели с Рудой на заборе и разговаривали о самых пустяковых вещах. Так мы всегда делаем, когда перед этим поссоримся.

И вдруг у нас за спиной стукнула калитка. «Анча!» – мелькнуло у меня в голове.

Но это был всего лишь перевозчик Роучек, у которого Руда жил. Он почернел от загара, рукава его рубашки были закатаны, а брюки подвёрнуты выше колен. Шагая к нам по дорожке, он наступил босой ногой на большущий осколок, но даже бровью не повел. Из этого я сделал вывод, что человек он закаленный, и тут же сообщил об этом Руде. Мои слова услышал и пан Роучек. Он весело улыбнулся мне и сказал:

– Ну как, Тонда, хотелось бы тебе быть таким же?

Я очень удивился: откуда он меня знает? Но было всё-таки приятно, что обо мне уже прослышал и петипасский перевозчик. Ведь от нашего дома до перевоза не так уж близко. Я захотел похвастаться перед Рудой своей известностью и нарочно спросил пана Роучека: