Наивный рисунок корриды - памятник любви. Если б можно было повторить его на белом снегу Эльбруса, увеличив в сотни раз, чтобы люди рассматривали, как рассматривают рисунки на скалах Кабыстана.

Генкина любовь тоже была в сотни раз больше обыкновенной.

5

- Послушай, - сказал мне как-то Генка. - Я должен тебя познакомить с Майей.

Между собой мы уже называли учительницу по имени, отбросив отчество.

- Зачем? - спросил я.

- Так надо, - был ответ.

Потом мы стояли перед школой и ждали, когда она выйдет. В небе светило неровное, яростное солнце - настоящее ярило с видимыми глазу протуберанцами... Свет так ослепляюще бил в глаза, что, казалось, издавал звук - солнце-ярило звенело. Все таяло под ногами и над головой, казалось, не снег, а сам город таял. И когда растает - будет пустое место - поле. И в этом поле - мы с Генкой.

Она пришла раньше, чем растаял город.

- Здравствуйте, Майя Викторовна, это мой друг, - сказал Гена.

Она даже не взглянула на меня. Ее больше интересовал Генка.

- Ты всех учителей знакомишь со своими друзьями? - спросила Майя.

Я думал, Генка растеряется. Но он нашелся.

- Нет, - сказал он, - только тех, кто гоняет на мотоциклах.

Это прозвучало не шуткой, а вполне серьезно.

Она все еще смотрела на Гену, но я чувствовал, что как-то подспудно, краем глаза, она начала рассматривать меня. Заинтересовал я ее.

- Старый у тебя друг! - вдруг сказала она.

- Это он с виду старый, - нашелся Гена. - А так ничего. Годится.

Он виновато посмотрел на меня: прости меня за панибратство.

Я все стоял и молчал. Мне было любопытно, как будут развиваться события. Но мои глаза уже были прикованы к Майе. Она еще не стала красивой, но в ней появилась необъяснимая притягательная сила, что-то угадывалось, смутно предполагалось, как сквозь туман. Пока еще не произошло. И было неясно, что произойдет. Однако я почувствовал - надо держаться поближе к ней.