И, увидев меня, она засучила рукава и, раздвинув свои пять пальцев, ударила себя по груди ладонью и пятью пальцами, а затем она подняла руки и выставила зеркало из окна, после чего она взяла красный платок и ушла с ним, а вернувшись, три раза опустила его из окна в переулок, опуская и поднимая его, и потом скрутила платок и свернула его рукою и наклонила голову. А затем она убрала голову из окна и заперла окно, и ушла, не сказав мне ни единого слова; напротив, она оставила меня растерянным, и я не Знал, какие она делала знаки.

Я просидел до вечерней поры, а потом пришёл домой, около полуночи, и я увидел, что дочь моего дяди положила щеку на руку и глаза её льют слезы, и она говорила такие стихи:

"Что за дело мне, что хулители за тебя бранят! Как утешиться, если строен ты, как ветвь тонкая? О видение, что украло душу и скрылся! Для любви узритской спасенья нет от красавицы. Как турчанки очи - глаза её, и разят они Сердца любящих, как не рубит меч с острым лезвием. Ты носить меня заставляешь бремя любви к тебе, Но рубашку я уж носить не в силах, - так слаб я стал. И я плакал кровью, слова услышав хулителей: "Из очей того, кого любишь ты, тебе меч грозит". Если б сердцем был я таков, как ты! Только телом я На твой стан похож - оно сгублено изнурением. О эмир! Суров красоты надсмотрщик - глаза твоя, И привратник - бровь - справедливости не желает знать, Лгут сказавшие, что красоты все Юсуф взял себе, - Сколько Юсуфов в красоте твоей заключается! И стараюсь я от тебя уйти, опасаясь глаз Соглядатаев, во доколе мне принуждать себя?"

И когда я услышал её стихи, мои заботы увеличились, и умножились мои горести, и я упал в углу комнаты, а Азиза встала и перенесла меня, а потом она сняла с меня одежду и вытерла моё лицо рукавом и спросила меня, что со мной случилось.