Гуг горько пожалел о том, что в страхе перед огнём совсем забыл о коварстве реки и уступил течению несколько десятков драгоценных ярдов. Теперь он, круто повернув, рассекал воду с силой отчаяния, и старая рысь следовала за ним. Но силы его, уже надорванные долгим бегом, слабели, шум водопада позади разрастался. Гуг забыл уже о рысёнке, вцепившемся ему в спину, почти не сознавал, что делает, видел только, что деревья на желанном берегу убыстряют свой бег. Визг, вой, рычание раздавались вокруг, многие из пловцов в смертельной тоске уже поняли бесполезность борьбы. И всё-таки, стиснув зубы, закрыв глаза, Гуг плыл и плыл. До берега оставалось несколько взмахов руки, однако течение тут было самым быстрым, намокшая одежда казалась невыносимо тяжёлым грузом… И вдруг он совершенно отчётливо услышал голос брата:

— Ну же, Гуг, сюда, сюда! Держись за эту ветку, крепче, вот так!

Больше он ничего не слышал.

Поздно вечером, недалеко от места страшной переправы, в уютной пещере горел, наполняя её светом и теплом, небольшой костёр. Опираясь на руку, на куче мягкой травы лежал Гуг и задумчиво следил, как быстро и аппетитно румянится насаженный на крепкую дубовую палку большой кусок дичины.

— Так ты говоришь, её унесло в водопад, Улл? — заговорил он.

— Перед самым берегом. — отозвался «монашек», поворачивая вертел. — Если бы схватилась зубами за жердь, которую я ей протягивал, она бы спаслась. Но в зубах она держала детёныша…

Братья помолчали. Разгоревшийся костёр осветил их ярким светом, и выступило не исчезнувшее с годами разительное их сходство. Гордый взгляд своевольного Гуга, правда, теперь сочетался с мужественной силой, а природная кротость Ульриха и впрямь сделала его похожим на монаха — тихая жизнь монастыря была ему сейчас милее, чем когда-либо, но он подавлял в себе стремление к ней ради брата, которого не решался оставить.