Конечно, я читаю её книги немного иначе, чем вы. В голосах родившихся в бабушкином воображении героев я слышу её неповторимую интонацию. Кому-то могут показаться придуманной красивостью слова юного графа Гентингдонского, будущего Робин Гуда, объявившего, что ради спасения друзей он добровольно сдаётся рыскающим по лесу слугам шерифа. Но я-то знаю — это она. И когда маленький, дрожащий от каждого шороха полузверёныш Рам вдруг остаётся в лесу с больным стариком, вопреки законам орды, которую инстинкт самосохранения гонит вперёд, побуждая бросать всех, кто не в состоянии идти с ней, я опять слышу — это она. И потревоженная в берлоге белая медведица, пощадившая мальчика, и взрослый охотник, ответивший ей тем же («Остров мужества») — это всё попытка достучаться до наших с вами сердец и — без дежурной морали — поселить в них благородство и искренность, которые, как она считала, и есть истинное богатство в жизни, а остальное — дым, суета сует.

Мне удивительно повезло — жить рядом с таким человеком, любить его, быть первым слушателем и критиком всего им написанного. Ещё студентом я довольно опрометчиво поклялся, что роман «Тысячелетняя ночь» увидит свет. Слово надо держать. Набравшись литературного опыта, я бережно отредактировал рукопись. Теперь она попадёт в руки детей тех читателей, которым когда-то предназначалась.

Виктор РАДЗИЕВСКИЙ

Тысячелетняя ночь

Картины из жизни средневековой Англии

«Период средних веков называли иногда тысячелетней ночью. Но во всяком случае, ночь эта сияла звёздами. В ней восходили и заходили созвездия невидимые для нас в ту пору, когда на голову людей падают яркие лучи полуденного солнца».