Я обернулся на своего спутника. Откинувшись на потертую кожаную спинку, он, похоже, задремал. Словно в поезде не выспался. Впрочем, кто знает, может, пришлось сутки напролет проторчать в тамбуре, наблюдая за "объектом". Толстый деревянный руль подрагивал у меня в руках, скрипели рессоры, сорокасильный мотор подпрыгивал на слишком малой для него скорости, из выхлопной трубы время от времени с громкими хлопками вылетали клубы синего дыма. Бензин здесь отвратительный, ближе к керосину. Неужели Шульгин не мог переправить на свою конспиративную квартиру пару бочек отличного горючего? Надоевшая мне до чертиков черная гармошка фаэтона по-прежнему тряслась и раскачивалась впереди. Мы ехали уже больше получаса, пересекли Тверскую и углубились в переулки, не изменившие, наверное, своего облика с времен наполеоновского нашествия. И вдруг лихач остановился. Я мгновенно прижал машину к бордюру метрах в двадцати от него и выключил фары. Надвинул на глаза ноктовизор, имеющий вид прикрепленных к околышку фуражки резиновой лентой вполне обычных здесь шоферских очков. Переулок освещали лишь редкие ацетиленовые фонари, но в зеленоватом поле прибора картинка была отчетливой и ясной. Мой же темный автомобиль за дождем и туманом женщина увидеть не могла. Она довольно грациозно спрыгнула на тротуар с высокой подножки, рассчиталась с извозчиком и, оглядевшись по сторонам, вошла в низкую дверь под фигурным железным козырьком. На синей фанерной вывеске значилось: "Кафе-кондитерская "Мотылек". По пятницам и субботам - театр-кабаре". Многопрофильное заведение. Но сегодня лишь среда. Вдали над крышами обшарпанных одно- и двухэтажных домов возвышалось, все в электрических огнях, десятиэтажное строение, как его до сих пор называют по старорежимному - "Дом Нирензее", - самое высокое здание в Москве, почти небоскреб, сверху донизу забитое всевозможными конторами и трестами. Чтобы переодеться, мне потребовалась минута.