А сама думаю: зачем ему? Испугалась: думаю, худого бы чего не сделал, бедолажкин мой! За ним, правда, не пошла, а бочком этак у окошка стала и гляжу, наблюдаю... Вижу, во двор вышел, топор у него под мышкой, в культяпках своих банку с гвоздями еле как несет, к животу притиснул. Стал забор налаживать. Одную доску там всего-то и надо было гвоздями прибить. А уж он и так и этак. Никак ему, сердешному, гвоздик не приладить. Помочь хотела, думаю - нет, обидится. А он повозился, помучился, видит - ничего не выходит, осерчал, расстроился, топор с маху в доску всадил и - в избу. На кровать повалился, в подушку лицом упал и, вижу, весь так и затрясся.

Опосля-то уж Ваня мой наловчился и всякую работу мог хорошо производить. И писать научился, и на счетах щелкать; и бритвой бреется, и дрова рубит, и гвозди заколачивает. Засечку маленькую топором сделает, гвоздик вставит и бьет, забивает чего надо. А в ту зиму он ужас до чего горевал. И есть не хочет и спать не желает. Нервный стал. Чуть что - порох!

И вот, милый, в аккурат в это самое ужасное время - хлоп меня еще раз по темечку! Прибегает как-то утречком девочка соседская: "Бабушка, мол, Корытова, беги скореича, в сельсовет тебя требуют". Ну, я платок накинула побежала. "Что, - думаю, - за спешность такая?" Прибегаю: "Здравствуйте, зачем звали?" - "Да вот, - говорит, - по невеселому, - говорит, - делу тебя позвали. Получи, Марья Степановна, и распишись". И подает мне похоронную. "Так, мол, и так, ваш сын ефрейтор Федор Корытов погиб за Советскую родину 18 февраля"... Ну тут, сам понимаешь, подсеклись мои ноженьки - на коем месте стояла, там и грохнулась. Отпоили меня, в чувство привели. А я кое-как очухалась и думаю: "Что же мне делать? Нет, - думаю, - Ваня об этом знать не должон. Опосля как-нибудь скажу, а сейчас - не буду, смолчу".

С тем и домой пошла. А он будто учуял чего. Подхожу, вижу - вот он, на крылечке мой Ваня стоит.

"Ну что? - говорит. - Зачем вас, мама, вызывали?"