- Погоди, чего это? - говорит, встрепенувшись, старуха. - Это кто же бренчит? Постой, дядя, а ты куда барбоса-то своего дел?

Только тут я вспомнил, по какому делу пришел на кладбище. Поднимаюсь и говорю:

- Барбоса я в лесу к дереву привязал, Марья Степановна. Не бойтесь, не удерет. А я вас вот о чем хотел спросить: скажите, вы часто здесь, на кладбище, бываете?

- На кладбище-то? Нет, дружочек, не часто. Ноги не позволяют. Ведь восемь километров доселе от нашего-то колхоза. Пока дойдешь, пока старые кости свои дотащишь - хоть сама в могилку ложись. Нет, редко я хожу. Но все-таки не забываю, заглядываю к Васе-то...

- Народ тут, на кладбище, бывает?

- Бывают. Ясное дело. Не я одна хожу.

- А скажите, вы не знаете случайно, что это за могила - вот на той дорожке, налево?..

- Это какая? На какой дорожке?

- Там еще крест такой - очень длинный, белый.

- А-а! Это Седельниковой, что ли? Анны?

- Знаете!

- Ну как же не знать, - усмехнулась она.

- Значит, вы и с самой Седельниковой знакомы были?

- Как это с самой?.. Полно тебе, где же это я могла с ней обзнакомиться?

- Ну, а кто к ней ходит, кто ее могилу навещает, - тех знаете?

- А никто, милый, не ходит. Я ведь вот уж который год здесь бываю, у Васи-то, и хоть бы, ты знаешь, одна душа к ней когда заглянула!

- Удивительно! - говорю. - Никто не ходит, а на могиле цветы вовсю растут. Кто же их мог там посадить?

- Цветы-то? Цветы я посадила.

Это спокойное признание так меня, помню, удивило, что я даже снова опустился на лавочку.

- Позвольте! - говорю. - Марья Степановна! Как же это так? Зачем же вы это сделали?

- А что я сделала?

- Да вот, цветы, посадили.

- А тебе что - жалко?

- Мне-то не жалко. А все-таки это странно как-то. Вы же, говорите, не родственница этой Седельниковой.