Но не потому, что горько раскаивался, став соучастником ограбления заводской кассы. Что понял всю трагедию превращения честного человека в преступника. Жогин не научился еще задумываться над такими истинами. Как маленький ребенок, схватившийся за горячий утюг, усваивает, что делать этого больше нельзя — будет больно, — но объяснить почему — еще не в силах, так и он каждой клеточкой своего существа, навсегда, на всю жизнь понял, что годы, проведенные в тюрьме и в колонии, — вычеркнутые из жизни годы. Кто знает, может быть, выздоровление для некоторых начинается именно с таких простых истин? Во всяком случае, Жогин вернулся из колонии с твердым убеждением больше уже никогда назад не возвращаться. Не последним аргументом в этом решении стала и жена Любаша, все три года ожидавшая его и поддерживавшая письмами и передачами.

…За завтраком Любаша спросила:

— Женя, тебе в понедельник когда выходить?

— Во вторую смену. — Он улыбнулся. — Понедельник — день тяжелый. С утра лучше поспать…

Жена задумалась, смешно шевеля пухлыми губами — подсчитала, сколько дней осталось.

— Давай съездим к маме, — закончив свои подсчеты, сказала Люба. — Я возьму на понедельник отгул — у нас получается три дня.

Теща Жогина, Анна Васильевна, жила в маленькой деревушке в Псковской области. Ехать к ней надо было часа три с половиной автобусом да потом километров семь от шоссе пешком или попутной машиной.

— Нет, Любаша, — мотнул головой Жогин. — Не поедем.

— Почему? Время есть. Она тебя так давно не видела.

— Вот пару месяцев на заводе повкалываю, тогда и поедем, — сказал он ласково, но твердо.

Люба хотела что-то возразить, но вдруг смутилась и посмотрела на мужа долгим, задумчивым взглядом, порозовела.