Квочке не нравилась близость водной стихии и она всячески отговаривала утят от столь неприятного, гиблого места. Видимо, она пыталась объяснить им, что лучше отойти от воды подальше.

Но она не была понята.

Увлекаемые чем-то более сильным, чем вопли приемной матушки, утята полезли в речку. Квочка была в ужасе. Она бегала вдоль берега и тревожно квохтала.

Но утята, оказавшись в своей стихии, не обращали внимания на стенания той, которая, забыв себя, старательно высиживала их целых три недели.

Начиная с этого дня, едва выйдя из своего сарайчика, утята подходили к калитке, за которой была дорожка к речке и, тихонько переговариваясь на своем утином языке, терпеливо ожидали, когда им откроют калитку.

Квочка стояла рядом, хотя она, похоже, понимала, что ее, бедную, ждет очередное нервное потрясение.

Мы открывали калитку, и утята, смешно переваливаясь с боку на бок, спешили к речке. За ними, явно взывая к благоразумию, бежала квочка.

Но все было напрасно.

И через неделю квочка оставила утят.

Теперь они ходили на речку самостоятельно.

Им было трудно спускаться вниз, к воде.

Но еще труднее им было подниматься вверх, домой.

Мне казалось, что я слышал, как они, преодолевая подъем, кряхтят от натуги.

Зайдя в сарайчик, они садились на пол и засыпали, спрятав головы куда-то под крылья.

Наверное, я никогда бы не запомнил, что, вот, когда-то, давным-давно, были у нас утята, если бы не один случай.

Здесь следует пояснить, что мы жили в гористой местности, где часто случались летние грозы, которые вызывали бурный подъем воды даже в самых маленьких речушках.

И вот в один из таких дней наши подросшие утята отправились маршрутами смелых утолять свой неутолимый голод. Я вообще поражался их прожорливости. Говорят, что утки умеют все: летать, плавать, нырять, ходить, и что все это они делают плохо. Но я знал, что есть нечто такое, что они делают лучше всех. Они лучше всех ели. Если бы они не ходили на речку, то, наверное, мы не смогли бы их прокормить.