Построить скрад можно было среди березок, искалеченных тяжелыми снегами. Правда, сидеть мне придется лицом на темный запад, но другого ничего нельзя было придумать. Я срубил несколько кривых березок, укрепил их, забросал посохшими ветками и все это немудреное сооружение обставил старыми побуревшими ветками папоротника.

Два дня я не ходил к своему скраду, чтобы косачи привыкли к обстановке.

Ночь перед охотой я провел в большом волнении. Все будто сделал хорошо, даже похвалу от Михаила Михайловича услышал, а все-таки мучило сомнение: “А вдруг птицы разгадают мою затею?..”

Я долго вертелся на постели и не мог заснуть. Стрелки часов показывали два, когда я встал и потихоньку принялся за сборы. Моя возня разбудила Михаила Михайловича.

— Спи еще, — сказал он. — Я разбужу, когда надо…

Но я уже не мог сидеть в избе, оделся и вышел.

Тихая, темная ночь накрыла лес и творила свои чудесные сказки. Порой казалось, что меня подкарауливают у каждой сосны какие-то допотопные чудовища и что шапку с моей головы сорвала не ветка, а шалунья белка или бурундук. С непонятной внутренней дрожью я торопливо шел к скраду.

Нужно сказать, что на этот раз я изменил своей шомполке. Где там впотьмах возиться с мудреной зарядкой… У Михаила Михайловича была добрая берданка, я снарядил к ней полтора десятка патронов и сознательно несколько увеличил пороховой заряд: стрелять предстояло по близким целям и нужен был некоторый разброс дроби.

Путь до тока был не близкий, но я пробежал его в полчаса и все боялся потерять направление, заблудиться и вернуться на кордон с пустыми руками. Я шел наугад, почти ничего не видел и обрадовался, когда оказался у своего скрада.