Михаил Михайлович, перебирая косачей, сказал:
— Ну, вот видишь… впрок пошла моя наука… — Одного крупного краснобрового косача он дольше других задержал в своих руках. — Не токовик?
— Не знаю… — ответил я.
Спустя два дня я вновь посетил ток и взял только пару косачей. Кругом по лесу гремела их песня, а на ток птицы не летели.
— Это потому, что ты убил токовика… — пояснил мне Михаил Михайлович.
Может быть, это и так. Я не знал, как отличить токовика от обыкновенных косачей в обманчивом свете утренней зари.
ЖИЗНЬ
С вечера я почувствовал себя плохо: болела голова, по временам знобило. Предполагая приступ малярии, я проглотил сразу две порции хины и, забравшись в палатку, уснул.
Утром я слышал, как товарищи, собираясь на зарю, переговаривались.
— Надо разбудить его… — говорил Ваня.
А Саша возражал:
— Нет, нет… пусть отлежится… Это такое дело… Я вот еще полушубком его прикрою…
Сердечный поступок товарища тронул меня. Мне хотелось обнять его, но почему-то всегда так случается: из-за ложного стыда — показаться наивным и смешным — заглушаешь в себе высокое чувство благодарности.
Я слышал, как они дружно всплеснули веслами, и… мне вдруг показалось, что я сам плыву по обширному, чистому плесу озера Песьяно. Вода плотная и какая-то вязкая; перед носом лодки, на дугах волны, то расплываясь в улыбку, то вытягиваясь, качается хмурое, желтое лицо луны. Свет призрачный и неверный, только черные тени от высокого бора четкой изломанной линией колеблются на воде. Я плыву, и луна плывет. Потом лодка понеслась быстрее, словно ее подхватило бешеное течение, сердце замерло, и… я проснулся.
Душно. Я сбрасываю с себя шубы и на четвереньках выползаю из палатки.