- Я вспомнила, где салфетка.

- Ну, где?

- Я ее нечаянно скушала.

Ох, рассердился я, закричал, ногами затопал.

- Обжора ты этакая, - говорю, - утроба ты ненасытная! Ведь этак же ты мне весь дом сожрешь.

Она говорит:

- Я не нарочно.

- Как это не нарочно? Нечаянно салфетку съела? Да?

Она говорит:

- Я ночью проснулась, мне есть захотелось, а вы мне ничего не оставили. Вот сами и виноваты.

Ну, я с ней, конечно, спорить не стал, плюнул и ушел на кухню завтрак готовить. Себе сделал яичницу, кофе сварил, бутербродов намазал. А Феньке нарезал газетной бумаги, накрошил туалетного мыла и сверху все это керосинчиком полил. Приношу этот винегрет в комнату, смотрю - моя Фенька полотенцем лицо вытирает. Я испугался, мне показалось, что она ест полотенце. Потом вижу - нет, лицо вытирает.

Я у нее спрашиваю:

- Ты где воду брала?

Она говорит:

- Какую воду?

Я говорю:

- Такую воду. Одним словом, - где ты мылась?

Она говорит:

- Я еще не мылась.

- Как не мылась? Так чего ж ты тогда вытираешься?

- А я, - говорит, - всегда так. Я сначала вытрусь, а потом вымоюсь.

Я только рукой махнул.

- Ну, - говорю, - ладно, садись, ешь скорей и - до свиданьица!..

Она говорит:

- Как это "до свиданьица"?

- Да так, - говорю. - Очень просто. До свиданьица. Надоела ты мне, голубушка. Уходи поскорее, откуда пришла.

И вдруг вижу - моя Феня как задрожит, как затрясется. Кинулась ко мне, за ногу меня схватила, обнимает, целует, а у самой из глазенок слезы так и текут.

- Не гоните меня, - говорит, - пожалуйста! Я хорошая буду. Пожалуйста! Прошу вас! Если вы меня кормить будете, я никогда ничего - ни одного гвоздика, ни одной пуговки без спросу не съем.

Ну, одним словом, мне ее опять жалко стало.

Детей у меня тогда не было. Жил я один. Вот я и подумал: "Что ж, не объест ведь меня эта пигалица. Пускай, - думаю, - погостит у меня немножко. А там видно будет".