За Тайкой не уследишь. Только отвернёшься — у неё уже полный чайник в руках. Она с ним подходит к человеку, непременно сзади — спереди-то заметят и отнимут. А потом чайник наклоняет свой носик — сам или по Тайкиному хотению, неизвестно. Она, конечно, уверяет, что сам. И всякий, кто подвернётся: тётя, дедушка, гость какой-нибудь, сам Павлик, — вдруг оказывается политым, как цветок на клумбе.

Павлик на Тайку здорово сердится, ругает её, иногда и шлепка отвешивает или за волосы дёргает.

Папа даже огорчается.

«Слишком ты на неё нападаешь, — говорит он Павлику. — Сестричка же она твоя! Маленькая…»

— Отшлёпай-ка её, тётечка! — попросил Павлик.

— Кого? — Тётя Валя чуть шею не свернула, оглядывая свою юбку сзади.

— Ту, что карантином заболела. Вон с чайником приплясывает.

— Так это опять Таечка с водой балуется? Ай, как нехорошо!

Даня стоял, уставившись на тётю. Вдруг выпалил:

— Ето что — ал-лига-тор?

С ним такое часто случалось: выпалит что-нибудь ни с того ни с сего.

— Отшлёпай, пожалуйста! — взмолился Павлик.

— Но ведь она, наверно, нечаянно, — сказала тётя Валя. — Не надо, Данечка, говорить «ето», надо — «это».

— Ето машина или птица? — спросил Даня.

— Всегда ты её защищаешь! — возмутился Павлик.

— Нечаянно-о! — пропела Тайка, улыбаясь.

— А ест она что — бензин или лягушек? — У Дани мысли в голове двигались своим ходом. Неведомый аллигатор представлялся ему, как видно, то мотоциклом, то аистом.

— С вами вмиг одуреешь. Пойду пирожки печь. — Тётя Валя отправилась в кухню.

Даня с Тайкой за ней побежали. Крутились там возле её мокрой юбки.

А Павлик, очень сердитый, подошёл к окну и стал смотреть во двор.

Осень, погода тёплая, дети вовсю гуляют, а им троим нельзя выходить во двор. Даня, ясное дело, заразный. А про Павлика и Тайку ещё неизвестно. Вдруг у них инкубационный период. Так это называется, когда болезнь ещё не видна, но уже сидит в человеке, и хотя сам он вроде бы здоров, но уже заразный.