Я бы, между прочим, с удовольствием пожил бы где-нибудь в начале девятнадцатого: бредешь себе тихонько по улице, извозчик плетется, пара-другая прохожих, ну, там, Онегин какой-нибудь катит — «морозной пылью серебрится его бобровый воротник». У забора свинья разгуливает, куры с петухом… Красота! На досуге помечтаешь о том о сем. Что такое вообще человек, чем дышит личность, и всякая такая заумь, о чем сейчас и вспомнить некогда.

Конечно, надолго я бы там задерживаться не стал, но все-таки побывал бы основательно. Отдохнул бы душой, что ли, самоуглубился бы, полюбовался бы на всякие там закаты и восходы, на весну и осень, погрелся бы на солнышке.

А то все некогда. Утром — в школу, в два часа из-за парты выскочишь да дома за уроки засядешь. И вкалываешь чуть не до самой ночи. Уроки выучишь — спать пора. Скукота, словом. Только и живешь, что в каникулы.

Вот и сейчас: звонок уже был, а математичка вроде и не собирается нас отпускать: на доске график начерчен, вот она и принялась восхищаться им:

— Ребята, глядите, как плавно ниспадает эта линия! Я просто не понимаю инертности вашей, вашего равнодушия! Ведь это… Это красота! Глядите, какая в этом поэзия, какая музыка! Да, да, Горяев, не улыбайся, именно музыка!

От доски отступила, руки развела, издали любуется. Голову — то к одному плечу, то к другому. На класс поглядывает, глазки голубенькие блестят, на щеках — ямочки. Юный математик, да и только.

Еще бы не музыка. Мне бы, если один-единственный предмет изучать, тоже, наверное, музыка слышалась бы. У нее ведь одна математика, и все. И та уж давно знакомая. Чем не музыка!

В общем, продержала нас чуть не полперемены: В буфете — очередь, не протолкнешься. Наши постояли немного и — назад, в класс. Я через головы заглянул — недаром рост мой 192 см, — вижу, чего только нет: и пирожки, и мандарины, на бутерброды уж и смотреть не могу, съел бы все разом. И пить хочется.