Нина Харитоновна расставила актеров по местам, занавес раздвинулся.

В первых нескольких отрывках Хлестакова играл Борька Синицын. Роль он выучил еще в прошлом году, тогда тоже «Ревизора» ставили. Здорово тараторил, прямо без единой запинки. Я изображал Ляпкина-Тяпкина, тоже ничего получалось.

Странное чувство, когда на тебя глядит затемненный притихший зал. Пока не смотришь в публику, еще ничего, но стоит взглянуть только, все, конец. Как будто на краю ямы стоишь, вот-вот, одно слово неосторожное, и ты куда-то ухнешь.

— «Боже, боже! Вынеси благополучно!» — взвыл я, и голос так жутко задрожал, что зал прямо-таки покатился со смеху.

Слова эти надо было произносить тихо, как бы про себя, а у меня получилось — во все горло, с подвыванием. С этих пор смеялись на каждую мою реплику.

— «О господи боже! Не знаю, где сижу. Точно угли горячие под тобою». (Хохот, девчонки прямо заливаются.)

— «О боже! Вот уж я и под судом! И тележку подвезли схватить меня!» (Зал хохочет, даже реплика Хлестакова не слышна.)

— «Ну, все кончено — пропал! Пропал!» (Все валятся от хохота, видно, как учителя на первой скамейке смеются и утирают платочками глаза.)

А когда в другом отрывке я предстал в качестве Хлестакова, то веселью не было конца, стоило только на сцене появиться. Я чувствовал себя настоящим Хлестаковым: любезничал с Анной Андреевной и Марьей Антоновной, тараторил, хвастал напропалую и под конец так распрыгался, что поскользнулся, грохнулся на колени и Марью Антоновну — Тоську — едва не повалил. Да еще с криком: «Лабардан! Лабардан!» Это когда, отобедав у городничего, пьяный Хлестаков покидает столовую. Коленки отбил так, что целую неделю потом болели. Зал был в восторге.

На том и кончилось представление. Ребята долго хлопали. Учителя меня поздравляли. Нина Харитоновна, вся красная, утирала глаза платочком: