И чем больше он писал, тем больше становилось того, о чем ему хотелось бы писать еще и еще, — две тысячи слов в день, а обычно и больше... Сколько всего еще предстояло высказать о том, что довелось ему пережить и передумать, и до чего же хотелось поведать все без остатка обо всем семействе несметных маленьких баджиронов — смельчаков и сумасбродов, толпившихся и неугомонно вертевшихся в его воображении!
Три часа в парке пролетали в мгновение ока. Он приносил стопку желтой бумаги домой и перепечатывал на машинке все слова, которые успел записать в это утро.
«Слова на бумаге, — говорил он себе. — Вот что главное. Что толку в словах, которые носятся в воздухе? Если у меня нет слов на бумаге, я — не писатель, а просто болтун. Если нет слов на бумаге, то как работать над стилем? Если нет слов на бумаге, то и работать не с чем. И издателю отослать нечего. Так-то, Баджирон».
«Все очень просто. Никаких тайн. СЛОВА НА БУМАГЕ!»
Он напечатал это большими буквами на листе бумаги и пришпилил его к стене над письменным столом.
Закончив с перепечаткой, Баджи съедал ломтик яблока, изюминку-другую, витаминную булочку. После обеда он снова брал фломастер и вносил правку, и переписывал все снова и снова. А улучшив все, что только можно, он перепечатывал свою работу еще раз, уже начисто.
В конце концов очередная повесть отправлялась в ящик стола, где отлеживалась несколько недель, — а тем временем начиналась следующая. Но в конце концов Баджи извлекал остывшую историю на свет, и снова перечитывал ее и переписывал, а потом, не в силах дольше сдерживать волнение, заклеивал свой труд в конверт и отсылал издателю.
И никаких сопроводительных писем! Никаких этих «...от души надеюсь, что вам понравится...»!
— Разумеется, я надеюсь, что им понравится, — пояснял он стенам своего кабинета. — А иначе зачем посылать?
Потом он приносил свою рукопись на почту, и целовал ее на прощание, и желал ей счастливого пути. Как-то ей теперь придется, совсем одной? Ведь автора не будет рядом, и никто ей не поможет. «Сумей постоять за себя, — напутственно шептал он в щель почтового ящика. — Не сумеешь — тебе конец».