Всю дорогу я стоял на одной ноге как аист. Но когда едешь в цирк смотреть львов, то можно и потерпеть.

Если взять циркуль и начертить огромный-огромный красный круг, получится арена. Если тем же циркулем намахать ещё много разных кругов, получатся места для зрителей. А всё вместе — это цирк. Залитый светом, многолюдный, нетерпеливый, смеющийся и затихающий в ожидании.

Очутившись в цирке, я растерялся. Я протиснулся к красному кругу и потрогал его рукой. Он был бархатным. Потом я долго ходил по разным кругам, отыскивая своё место, и всё время спотыкался о ботинки и туфли сидящих зрителей. Я думал, что они специально подставляют мне подножки, а они думали, что я нарочно наступаю им на ноги.

Наконец я нашёл своё место и облегчённо вздохнул. Мне показалось, что я целый день добирался до этого стула. Я сел и стал смотреть вниз на красный круг. Неужели львы такие надрессированные, что не будут кидаться на людей? Я-то сидел высоко, до меня ни один лев не допрыгнет, а каково нижним?

Вместо львов в красный круг вошёл клоун. Если у человека одна штанина короче другой, пиджак с одним рукавом, ботинки длинные, как лыжи, нос в муке, рот до ушей, — словом, если у человека всё не как у людей, значит, он клоун. Мне совершенно не нужен был клоун, но я засмеялся. Клоун падал, вскакивал на ноги и вставал на голову. Потом у него в руках появилась труба, и он стал играть, стоя на голове. Я забыл, что пришёл из-за львов.

Я так увлёкся выступлением клоуна, что не заметил, как вокруг арены выросла огромная клетка. Клоун вскочил с головы на ноги и пустился бежать: в клетке в любое время могли появиться львы. Свет в цирке погас. И только красный круг был освещен яркими прямыми лучами прожекторов. Оркестр заиграл марш. И на арену вышел укротитель. На нём была белая рубаха. Она блестела, как будто с неё забыли стряхнуть нафталин. Чёрные бархатные брюки были затянуты широким поясом. В руке он держал большой тонкий хлыст. Цирк захлопал. Укротитель стал раскланиваться во все стороны.