— Привет, старик.

— О, Виктор Александрович! — Это, конечно, кто-то из девчонок. — Ты мою книжку не забыл?

— Ой! Завтра занесу. Знакомьтесь. Это Даша.

— Привет, Даша.

— Здравствуйте.

— Тише, тише!

— Витька, растворись в массе. Романов читать будет.

Виктор, чуть расталкивая девочек, усаживает Дашу на сомнительной чистоты коврик и плюхается рядом: здесь постоянно не хватает стульев.

Миша Романов — высокий, узкоплечий, с белой прядкой у лба и неожиданно тяжелым взглядом темных серых глаз — прижимается торчащими лопатками к стене, поднимает голову и монотонно начинает, постепенно взвинчиваясь, повышая голос, втягивая в это русло голоса, и слов, и представлений все, что находится близ, и все, что отстоит, постепенно, только влейся, и понесет, понесет без передышки, без начала и конца: движение, движение — напряженное, сплошное.

Разрубите канаты, Пусть уносит в открытое море ковчег. Поступайте, как надо, Но не надо быть каплей в огромном ковше. Пусть двенадцатый ярус Расколовшейся лепкой рванется в партер…

И — без паузы:

Корявым и туманным небом мне не стать, Хотя бы потому, что к небу не возрос, Но если я мостом над страхом обращусь, Коряво буду свою спину изгибать. И если будет горькой песня, то прогнусь.