Слегла Анна Матвеевна на пасху. И прежде бывало, что среди дня ее вдруг схватывала боль, темнело в глазах, и она пережидала ее, ухватившись за что-нибудь, потом осторожно садилась и несколько минут неподвижно сидела, пригнувшись к коленям и обняв руками живот. Тогда муж ее, Михаил Федорович, трясущимися пальцами развязывал концы ее платка, обнажая жиденькие серые волосы, связанные в тощий пучок, клал на плечи тяжелые руки, сильно пахнущие табаком и навозом, тревожно спрашивал:

– Ты что это, мать? Опять схватило? Иди ложись, хватит корячиться, мы сами управимся.

Анна Матвеевна мотала головой:

– Нет, Миша, это так. Ничего, сейчас пройдет.

– Принести молочка тебе?

– Нет, не надо, лучше воды.

От молока ее почему-то тошнило, но Анна Матвеевна не говорила об этом.

И она выпивала воды, сидела еще немного, Михаил Федорович тоже садился рядом, и оба молчали – да и о чем было говорить им? Оба были неразговорчивы, а за тридцать с лишним лет, прожитых вместе, переговорили, кажется, обо всем... И Михаил Федорович еще раз спрашивал:

– Легла бы ты, мать, а?

Анна Матвеевна опять качала головой, говорила:

– Нет, уже проходит. Сейчас встану.

И действительно, скоро вставала.

Не ложилась она не потому, что не хотела. Боялась – ляжет, и тогда уже долго не встанет. Анна Матвеевна считала, что болезням только дай волю – потом на всю жизнь не оберешься. А лежать ей никак нельзя было – все домашние дела пошли бы прахом. Из Михаила работник уже много лет никакой – здоровья осталось с гулькин нос. Когда вернулся из немецкого – плена, весил он сорок девять килограмм – вместо прежних семидесяти четырех. Кашлял, хрипел, не мог свернуть себе цигарку – так руки тряслись. Стал было чуть-чуть поправляться – туберкулез разыгрался. Опять мука мученическая, больницы да санатории, искололи его там всего, и сам дома лечился – кумысом, собачьим салом, столетник пил, настоянный на меду, но так и жил серединка-наполовинку, ни больной, ни здоровый.