Вид у меня, надо полагать, был действительно возбужденный.

Сначала я хотел сбыть его тут же, на месте, но увидел, что настоящих покупателей здесь нет. Я выпил пинту эля, — чтоб утолить жажду и набраться бодрости, — соскреб, сколько мог, грязь с гуся, завернул его в чистую бумагу и вышел на улицу.

Дорогой у меня блеснула счастливая мысль — разыграть гуся в лотерею, и я тотчас же принялся разыскивать пивную с подходящей публикой. Пока продолжались поиски, мне пришлось в трех или четырех местах выпить по стаканчику виски; пива я решил больше не пить, оно меня слишком возбуждает. И вот наконец около Госвел-род я наскочил на уютный маленький кабачок со множеством тихих, добродушных посетителей.

Я объяснил хозяину, чего я хочу. Он сказал, что ничего не имеет против, при условии, что после лотереи я поднесу всем по стаканчику. Я ответил, что сделаю это с большим удовольствием, и показал ему птицу.

«Вид у него довольно неважный», — сказал хозяин, который был родом из Девоншира, славящегося своими гусями.

«О, это пустяки, — с жаром объяснил я. — Я его нечаянно уронил. Это все отмоется».

«И запах у него довольно странный», — добавил он.

«От уличной грязи, — ответил я. — Вы знаете нашу лондонскую грязь. Кроме того, один джентльмен облил его джином. Но если его зажарить как следует, никто ничего не заметит».

«Сам я участия принимать не буду, — заключил он, — но если мои гости на него польстятся, это их дело».

Восторга мое предложение не вызвало. Я назначил за билет шесть пенсов, и один билет взял сам. Официант получил бесплатный билет за то, что наблюдал за порядком. Ему удалось всучить билеты пятерым посетителям.

Гусь достался мне самому, и я должен был заплатить еще три шиллинга и два пенса за угощение всех присутствующих.