- Там спал я с моей женушкой и нашими сыновьями, - сказал метр Ганзелиус. - Теперь дети разбрелись по свету. Эстер умерла от горя, когда младший наш, бедный Сильвер, окаменел. ...Сильвер ...серебряный. Мы с Эстер все мечтали, какой чудесной будет его жизнь, а оказалось... Пусть тебе будет хорошо здесь, сынок...

Я пошел в ту сторону, откуда из полумрака доносился слабый голос Учителя. У бревенчатой стены примостился крошечный домик.

- Садись поближе, - пригласил метр Ганзелиус.

Он был в стеганом халате красного атласа и ночных туфлях, которые сверкали зелеными огоньками, и стоял, опираясь на спинку кресла. На столике горела свеча; она лила очень яркий свет, хотя была тоньше пушинки одуванчика. Кровать из половины желудя была расстелена: из-под откинутого одеяла выглядывала подушка в белоснежной наволочке.

- Раньше меня называли - "Ганзелиус - Гора", потом - "Метр Ганзелиус Воздушный Человек", теперь называют "Человек-Горошина". И станут называть "Маковое Зернышко"?! А потом... Что потом? - грустно спросил метр Ганзелиус, еле заметно улыбаясь. - Странно: становишься меньше, а видишь дальше.

Свеча-пушинка светила до удивительности сильно: может быть, и сквозь бревенчатые стены, и даже до края земли?..

- Что ты там видишь? - спросил метр Ганзелиус, показывая на лунный луч.

- Пылинки, - ответил я.

- И все? - Голос метра Ганзелиуса выражал удивление и что-то еще: сострадание, может быть?

Я молчал. Глаза метра Ганзелиуса сверкнули. Он вскочил на кресло, сбросил халат и остался в серебристом трико.

- О-ля-ля! - воскликнул он, взмахнув руками, словно крыльями, и стал уменьшаться.

Он таял, как снег под солнцем. Так быстро, что меня охватил страх; ведь я успел полюбить Учителя.

...Теперь я его совсем не видел. Только две зеленые точки горели на красном бархате кресла. - О-ля-ля! - послышался голос Учителя.