— Расскажи, откуда ты узнал, что Петин отец погубил лошадь.

Все лица повернулись ко мне, и в классе стало тихо-тихо.

— Так мы ждём, Алёша! — напомнил учитель. — Может быть, ты сам всё видел?

Я продолжал молчать.

— И ничего он, болтун, не знает! — сказал Стёпа и, стукнув крышкой парты, достал тетрадки. — Александр Иваныч! Давайте лучше арифметику учить.

Меня бросило в жар.

— И совсем не болтун! — вскрикнул я. — Вы тятьку моего спросите… он-то знает!

Ребята посмотрели на учителя. Петька снова захныкал. Учитель нахмурился.

— Про лошадь я сегодня же выясню, — сказал он. — А пока начнём урок.

Вечером, после ужина, к нам в избу собрались колхозники. Они дымили самокрутками и неторопливо беседовали о близкой весне, о семенах, о севе.

Я сидел рядом с отцом, и мне было приятно, что колхозники внимательно слушали его и называли Ефимом Петровичем. На столе лежала горка пшеницы. Колхозники брали по зёрнышку, давили их ногтем, пробовали на зуб.

Неожиданно вошли председатель колхоза и учитель. Отец умолк и поискал глазами, куда бы усадить вошедших. Потом он толкнул меня в бок:

— Уступи местечко Александру Иванычу…

— Ничего, ничего. Продолжайте беседу. Мы потом поговорим… — сказал учитель и вместе с дядей Егором присел на корточках у порога.

Но тут дверь вновь распахнулась, и в избу ввалился дядя Никита. Он тяжело дышал и руками тискал русую бородку, словно отжимал из неё воду. Я вздрогнул.

— Позволь, позволь! Как ты смеешь? Да я жаловаться буду! — акая, закричал он на отца, потом обратился к колхозникам — Оградите меня от такого бригадира, граждане! Наведите разбирательство…

— Да в чём дело-то, Никита Петрович? — спросил Егор Кирюшин.

— Вы только подумайте… Приходит сегодня мой Петро из школы — и в слёзы. «Я, говорит, учиться больше не пойду, стыдно мне, ты колхозную лошадь загубил». Я на него даже прикрикнул: как ты смеешь такое про отца говорить!.. А он своё: «Об этом теперь все знают. Лёнька Глазов всему классу рассказал».