– Не все. Один из них. Казалось, он рвался к ним, чтобы предупредить… чтобы они все делали иначе, не так как теперь. То есть, чтобы…

– Чтобы изменили стиль своей жизни?

– Да… Он хотел, чтобы они правильно поступали в жизни и не были бы оставленными. «Не поступайте дурно… Делайте добро другим, чтобы вас не оставили», – говорил голос черепахи-отца. Еще казалось, что в этом доме не было любви, и он, отец-черепашка, пытался загладить что-то… Я никогда не забуду того, что видел, – закончил Вальтер.

– И вот, – сказал доктор Круз, – смерть так и осталась для нас пугающим событием, и страх смерти – универсальный страх, даже если мы думаем, что победили ее на многих уровнях.

Он посмотрел на Тину. От его взгляда у Тины сильней забилось сердце, будто бы она уже видела эти глаза, будто бы слышала где-то в провалах времени, памяти эти же слова…

– Что ты расскажешь нам, Тина? – смягчился доктор Круз, словно почувствовав ее напряжение.

– Я вспомнила, как девочкой видела смерть фермера, – сказала Тина, чтобы отвлечься от своих болезненных воспоминаний, связанных со смертью отца на озере.

– Что ж, – усмехнулся доктор Круз, – это что-то новое, но я не против, можно и про фермера, – взгляд его был опять так же пуст и холоден, как всегда.

Ни капли доброты, любви или простого человеческого тепла не было в этом взгляде. Сейчас он напоминал Тине огромную холодную рыбу, высунувшую голову со дна озера, где утонул отец.

– Так что же фермер? – снова заговорила рыбья голова Круза, уставившись на Тину, проникая в глубь ее мозга щупальцами-плавниками.

«Оборотень», – пронеслось в голове у Тины. Она тряхнула головой, чтобы взять себя в руки.

– Фермер… Он упал с дерева, и было понятно, что ему не выжить. Он хотел умереть дома, и его желание было выполнено безоговорочно. Он попросил прийти своих дочерей в спальню, где лежал, и говорил с каждой из них по несколько минут. Он распоряжался своими делами спокойно, несмотря на терзавшую его боль, и распределил имущество и землю, причем, ничто не могло быть разделено при жизни его жены.