...Где мои? Обсыпанные землей, грязные, перепуганные, но вот они все, все до одного. А Тоня? Слава богу, вот она. Наташа? Шура? Антона я держу на руках. Мы поднимаемся к поезду - оба наши вагона целы, а соседние три подряд разнесло в щепы.

И вдруг сквозь шум, сквозь оклики, тревожные и радостные, раздается вой - страшный, дикий, от которого падает сердце, - таким дурным голосом люди кричат только во сне.

На земле сидит женщина - та, что ночью попросилась к нам в теплушку. На коленях у нее девочка - голова запрокинута, руки повисли. Женщина воет:

- Тонечка, Тонечка, доченька моя ненаглядная! Тонеч-ка-а-а-а!.. Кажется, она сейчас изойдет в этом крике. Лицо ее искажено, руки сжимают голову девочки, рот раскрыт: - То-о-онечка, То-о-онечка!..

Я отдаю Антона Лючии Ринальдовне, бегу обратно в овраг, за мной Настя и еще кто-то из девочек. В овраге мечутся люди, озираются, ищут:

- Нет, не он, нет, не мой...

Вот носилки с двумя детьми... Но и здесь над всем слышен безумный, нечеловеческий, нескончаемый вопль:

- То-о-онечка!..

Вот еще, еще носилки, но нигде нет того малыша - у него были большие ушки, большой рот и голова тоже большая на маленьком теле, - если бы найти его, если бы положить живого ей на руки...

- Галина Константиновна, вот...- Настя, став на колени, поднимает с земли ребенка.

Я не могу двинуться с места, ноги как свинцовые. Еще не вижу его лица, но знаю: мертвый.

Мы выбираемся из оврага и видим, как женщину ведут куда-то к первым вагонам. Она идет, вытянув руки вперед, как слепая, и девочки нет с нею больше. Как же она не хватилась мальчика? И, словно в ответ, мне слышится чей-то голос:

- Ума решилась...

Бегу к вагону. Скорее, скорее опять увидеть всех своих. Всех оглядеть, дотронуться, быть с ними рядом...

* * *

Мы ехали почти без остановок всю ночь и весь следующий день. В Зауральск прибыли к вечеру. Я вышла на станцию, надеясь отыскать врача.