Вот и веранда с узкой треснувшей дверью. Феликс закинул назад руку, открыл на квадратном кармане джинсов желтую «молнию» и вытащил сложенный вчетверо исписанный листок в клеточку. И спросил:

— Пошатаемся сегодня?

— Завтра.

— Идет… Ты все еще сердишься?

— На что?

— Да на этот глупый турнир.

— Вот еще! — Аня фыркнула и внимательно посмотрела на него. — За кого ты меня считаешь?

— Тогда до завтра, — он протянул ей листок.

— Всего. — Она с хитрой улыбкой подала ему руку, потому что знала, что и в этот раз получит шифрограмму — их она получала от него на прощанье чуть не каждый вечер вот уже три недели, и, конечно же, Димка ни о чем не догадывался. Тонкие быстрые пальцы ее взяли, можно сказать, вырвали у него шифрограмму. Аня вдруг сорвалась, побежала вперед, прыгнула на крылечко, обернулась к нему, улыбнулась и пропала в дверях.

Феликс постоял с минуту у крыльца, увидел ее лицо уже в окне за откинувшейся на миг занавеской и пошел к калитке. Он учился с ней с первого класса. Девчонка как девчонка была — невредная, худющая. И вдруг куда-то исчезла, пропала ее худоба, и все стало совсем другое — и походка, и плечи, и взгляд. И даже голос. Глянул Феликс однажды на нее — и с ним что-то сделалось, что-то заныло. И больше он старался не смотреть на Аню. Но все, как по команде, стали обращать на нее внимание: вздыхать, бросать записки; подкатывались и более хитрым способом — дежурили у ее калитки, набивались в провожатые после уроков и торчали рядом во время экскурсий в районный город Кипарисы. Но Аня уклонялась. Лишь Димку терпела. Он повсюду таскался за ней, и дома бывал, и на днях рождения, и в саду ее, как передавали девчонки, в поте лица трудился. И что нашла в нем? Все это продолжалось до тех пор, пока однажды Феликс не вытерпел и не послал ей шифрограмму — и текст, и шифр одновременно, и она мгновенно ответила…