То под ногами шел твердый грунт, то начиналась липкая трясина. Она была вся покрыта желтоватой, нагретой солнцем водой, пузырилась и цвела. В ней кишели противные личинки, червяки, шевелились жирные пиявки и всякая гадость, разводившаяся в застойной воде. Преодолевая отвращение, Петя шагал вперед. Но вот тина пошла гуще. Он стал проваливаться по колено. Солнце быстро сушило на нем синеватую клейкую тину, и скоро ноги его покрылись глинистой коркой.

"Нет, невозможно идти дальше. Никакие ребята не могли сюда забраться", — остановился он, вытирая пот.

Сороки отстали. Теперь неугомонные кулички забегали вперед и, как бы предупреждая, кричали свое вечное: "Поверни, поверни, поверни!"

— А вот не поверну! — стискивал зубы Петя, перепрыгивая через воду.

Стали попадаться болотца, покрытые лягушиными тенетами и ряской. Тревожно закрякала дикая утка. На Петю выплыл выводок крошечных утят, как пух гонимых ветром, и остановился. Петя свистнул, и утята с писком нырнули в болото, спасаясь от него, как от ястреба. Утка долго, обидчиво крякала, провожая непрошеного гостя из своих владений.

На коряге, торчавшей из трясины, он увидел двух ужей с золотыми коронками на головах. Наевшись головастиков и лягушек, они блаженствовали, греясь на солнце. "Значит, здесь есть сухие места и острова". Петя ускорил шаги. Но вдруг ноги его ушли в мягкую кашу, и он скользнул в расступившуюся трясину. Она всосала его так стремительно, что тут бы он и пропал, если бы не корыто.

Оно шлепнулось о поверхность и не пустило вожатого дальше. Держась локтями за края, Петя сидел под ним, как под водолазным колоколом. "Когда-то здесь горел торф и образовалась эта яма, потом наполнилась тиной, — определил он. — Однако дело мое плохо, я посижу так, посижу, да и пойду на дно, когда устанут руки. Никто и не увидит моей гибели, кроме двух ужей да куликов".

Так Петя просидел довольно долго, не видя никаких возможностей спастись.