Река то бежала по песчаным перекатам, сверкая ясной водой, то бросала свои струи под крутой берег, образуя темные омуты. Низкий левый берег расстилался пестрым ковром заливных лугов. А правый берег поднимался над рекой стеной темно-синей глины. Корявые корни торчали из нее, как чьи-то костлявые руки с цепкими пальцами.

Множество ручейков выбивалось из сыроватой толщи, местами они били в реку фонтанчиками. Как видно, болото лежало значительно выше реки. Петя невольно держался светлого песчаного берега, не желая плыть вдоль мрачных обрывов. Даже ласточки-бережанки не высверлили в них своих норок. Только громадные щуки ухали под кручами шумно, как обвалившаяся земля.

Так плыл вожатый, надеясь отыскать новое устье загадочной речки, поглядывая, нет ли где тропинки или звериного лаза к Волчьему острову. И вдруг на крутом обрыве он увидел плетень, увешанный лошадиными черепами.

В старые времена пчеляки так огораживали свои владения, отпугивая непрошеных гостей и привлекая пчел.

Пчелиные рои любили прививаться на черепах.

На Петю повеяло седой древностью. Преодолевая какой-то смутный страх, он поднялся на обрыв, зашел на старый пчельник. От избушки пчеляка осталась одна русская печка. Она сказочно нелепо торчала среди поляны, словно ее бросил куда-то удравший Иванушка-дурачок.

Пахло гнилью, запустением. Вокруг валялись старые липовые колоды. И вместо пчел вились только стрекозы.

Расцвет и гибель пчельника, вероятно, зависели от наступления болот на цветущие луга.

Ни души. Никакого следа ребят… Но что это — кто потоптал заросли малины и ежевики? Кто ободрал ягоды дикой черной смородины, обильно выросшей на пчельнике?

Не успел Петя подумать об этом, как до него донеслись со стороны реки какие-то враждебные крики.