— Но если он сбежит?..
— Из тюрьмы Санте не убегают.
— Но он…
— Он — не более, чем другой.
— И все-таки…
— Отлично, если он сбежит, тем лучше, я его снова схвачу. Покамест же — спите сном младенца и перестаньте пугать уклейку, которая, кажется, собирается клюнуть на мой крючок.
Разговор был окончен. Барон возвратился домой, несколько успокоенный беспечностью Ганимара. Он проверил запоры, обнюхал слуг, и прошло еще сорок два часа, в течение которых ему почти удалось убедить себя, что страхи его беспочвенны. Нет, решительно нет, как сказал ему Ганимар; людей, которых хотят ограбить, об этом не предупреждают. ^ Назначенное число приближалось. Утром 27-го ничего особенного не случилось. Но в три часа дня позвонил какой-то малец.
Он доставил телеграмму.
«Вокзале Батиньоля никаких отправлений нет. Приготовьте все на завтра.
Барона опять снова охватило смятение. До такой степени, что он стал подумывать, не уступить ли настояниям Люпэна.
Он бросился в Кодбек. Ганимар удил рыбу на прежнем месте, сидя на складном стуле. Не говоря ни слова, барон протянул ему телеграмму.
— Ну и что? — произнес инспектор.
— Как ну и что? Ведь все случится завтра!
— Что именно?
— Кража со взломом! Разграбление моих коллекций!
Ганимар положил удочку, повернулся к нему и, скрестив руки на груди, нетерпеливо воскликнул:
— И Вы вообразили, что я займусь такой нелепой историей!
— Какое вознаграждение угодно Вам назначить за то, чтобы провести ночь с 27-го на 28-е в моем замке?
— Ни единого су, и не морочьте мне голову.
— Назначьте цену; я богат, я очень богат. Внезапность этого предложения, видимо, сбила с толку Ганимара, который продолжал уже спокойнее: