Вторым нарушителем дисциплины оказался Энтони Пайн: он вылил за шиворот Аурелии Клей последние капли воды из бутылочки для стирания написанного на грифельной доске. Энн оставила Энтони в классе на большую перемену и попыталась ему объяснить, что настоящие джентльмены не льют дамам воду за шиворот. Ее лекция была очень трогательной, но, к сожалению, она не произвела впечатления на Энтони. Он молча и хмуро выслушал ее и, выходя из класса, насмешливо засвистел. Энн вздохнула, но потом утешила себя соображением, что завоевать привязанность члена семейства Пайнов — труд нелегкий; на быстрый успех тут рассчитывать не приходится. Да и вообще неизвестно, способны ли Пайны на привязанность. Но Энн надеялась, что за хмурой внешностью Энтони скрываются более привлекательные качества. Может быть, он на самом деле совсем неплохой мальчик.
Когда уроки окончились и дети ушли домой, Энн устало опустилась на стул. У нее болела голова, на душе было скверно. Собственно, для этого не было никаких оснований: ничего ужасного на уроках не случилось. Но утомленной Энн казалось, что учительствовать — это не для нее. А заниматься делом, которое не любишь, изо дня в день в течение, скажем, сорока лет — что может быть ужаснее? Энн никак не могла решить: выплакаться ли ей по этому поводу прямо в классе или подождать, пока она доберется до своей беленькой комнаты в Грингей-бле? Но прежде чем она решила этот вопрос, на крыльце школы послышался стук каблучков и шелест шелка, и перед Энн предстала дама, которая напомнила ей слова мистера Гаррисона о женщине, увиденной им в магазине в Шарлоттауне: «Не модница, а страшный сон».