– Нет, нет, нет, не показывали меня по телевидению! – чуть ли не рассвирепел Герка. – Не показывали! А могли бы! – с отчаянием вырвалось у него. – Могли! И в кино должны меня снимать! И по радио с музыкой про меня передавать могли! Бы!.. Иди ты своей дорогой! – взмолился он, сообразив, что сказал лишнее. – Отстань ты от меня! Добром ведь прошу! Я ведь тебя так обозвать могу, что наплачешься! Все ведь над тобой смеяться будут! Засмеют ведь тебя! Наплачешься! Знать будешь, как хорошим людям жизнь портить! Будь ты хоть на два или даже полтора сантиметра ростом побольше, я бы тебе подзатыльник дал!

И тут случилось неожиданное: эта милая Людмила громко и звонко рассмеялась. Она даже пыталась сдержать смех, даже прикрыла рот ладошками, но продолжала смеяться ещё громче, ещё звонче.

Герка от удивления и возмущения вскочил, а она опрокинулась на травку, ноги её замелькали в воздухе, будто она крутила педали велосипеда – мчалась во весь дух.

Потом эта милая Людмила, не переставая звонко и громко смеяться, каталась и каталась по травке, изредка вскрикивая:

– Ой, не могу!.. Ой, насмешил!.. Ой, не могу!.. Ой!..

– Прекрати… перестань… Да прекрати! – неуверенно выкрикивал Герка. – Людей испугаешь! Вот-вот люди сбегутся!

Эта милая Людмила, хотя вряд ли слышала его слова, перестала кататься по травке, села, упершись ладошками в землю, но смеха унять не могла, смеялась и смеялась громче и звонче прежнего, изредка вскрикивая:

– Ой, не могу! Ой, сил больше нет!

«Чем же я её насмешил? – суматошно пытался угадать Герка, – про кино и радио разболтал, вот она и…», – а вслух он спросил испуганно:

– Может, больная ты? Может, из-за болезни смеешься? Может, вредно тебе смеяться-то? Ведь не по-нормальному ты хохочешь-то!