— Очень возможно… Набиваю. Три раза, а то и четыре в день.

Пёс отвернулся, лёг, устало положил свою большую голову на передние лапы и закрыл свой единственный глаз.

Нехорошо стало у меня на душе: уж очень скверный был у него вид.

— Послушай, — спросил я, — ты болен?

— Нет, — ответил он.

— Я чем-нибудь могу тебе помочь?

— Ничем, — ответил он. — На свете есть только одна собака, которая умеет делиться… И то потому, что у самой не густо.

— Чего не густо? — не понял я.

— Еды! — вздохнул он. — Тебе не понять этого, пёсик, но я уже три дня ничего не ел.

«Идиот! — Это я про себя. — Стоял и хвастал набитым пузом перед голодным братом. Стыд-то какой!»

Я снова проскочил сквозь кусты, схватил свою кость и притащил её к изгороди.

Как он в неё вцепился! Даже затрясся с головы до пят! И грыз её, грыз, пока не съел всю!

Я сбегал на кухню, с несчастным видом стал перед тётей Грушей на задние лапы, получил холодную котлету и принёс её одноглазому. Он проглотил её, как я — муху.

— Ещё хочешь? — спросил я.

— Что за вопрос? — ответил он уже веселее.

Я снова сбегал на кухню, впервые в жизни, как в тумане, украл батон. С ним одноглазый тоже расправился очень быстро и посмотрел на меня вопросительно.

— Пока все, — смущённо сказал я. — Извини, Приходи завтра. Я попытаюсь добыть чего-нибудь посытней.

— Приду, — сказал он. — Ты хороший парень. Извини и ты меня. Я тебе нагрубил: пустое брюхо портит характер…

Мы ещё постояли молча. Мне было очень жаль с ним расставаться.

— Послушай, — вдруг спросил он, — а как у тебя хозяева… ничего?

Вот чудак! Я тут же рассказал, как я прекрасно живу. Какие у меня замечательные хозяева, как они меня любят, балуют и прощают все мои номера.

Пёс внимательно слушал меня, потом сказал, опустив голову:

— Все это когда-то было и у меня, братец… А теперь вот хожу и побираюсь…

Комок застрял у меня в глотке. А чёрный пёс продолжал: