Галина Петровна удовлетворенно переглянулась с сияющей пожилой женщиной с очень русским лицом, которая сидела на последней парте, и тихонько прикрыла дверь.

***

А голос трусихи Вали Кулешевой поразил завуча звонкостью и какой-то неожиданно обретенной уверенностью.

— Валентина Ивановна, — поднялась чья-то мальчишеская рука, — а даты вы тоже, как все, будете требовать? Вот я расскажу что хотите, но даты…

— Обязательно, — ответила Валя Кулешева, — какая же история без дат? Ты свою жизнь как помнишь? Без дат или с датами? В каком году родился, помнишь?

— Помню.

— В каком году в школу пошел?

— Конечно. Так это ж всё со мной было.

— А история — со всем человечеством, — ответила Валя, — тоже достойно запоминания.

— Да нет, я почему спрашиваю. Вот вы в бумажку нет-нет, да и поглядывали, а нам небось не позволите.

— Если на ней будет написано то же, что и на моей, то позволю, — ответила практикантка. — Иди-ка сюда.

Мальчик подошел к Валиному столу.

— Возьми, возьми этот листок. И можешь прочесть всему классу. Я разрешаю.

С некоторой опаской мальчик взял со стола лист бумаги, сложенный вдвое.

— «Валя, не волнуйся, никто тебя здесь не укусит», — прочел мальчик. — Это кто вам написал?

— Это я сама себе, чтобы не волноваться во время урока.

— А вы тоже волнуетесь?

— Еще как!

— Почему? Ведь мы же действительно не кусаемся.

Класс захихикал.