— Хорошо, — согласился я. — Буду вашим корреспондентом. Прямо к осени… К первому сентября пришлю первую статью!

— Нет, мы все просто умрем от нетерпения! — не согласилась со мной Галя Калинкина. — Ты, как приедешь, сразу пиши. А еще лучше — с дороги присылай свою первую корреспонденцию. Знаешь, такие бывают «путевые заметки». Вот и ты пришли…

— Но ведь уже лето наступает… И наша стенгазета «закроется» до сентября, — возразил кто-то.

— Газета будет выходить без перерыва! — заявила Галя. Слово «стенгазета» она всегда сокращала и говорила просто «газета», это звучало солиднее. — Ведь летом здесь, во дворе, будет городской летний лагерь, и он без газеты тоже никак не обойдется!

— Хорошо, я напишу вам с дороги!

В этот момент ко мне протиснулась добрая, жалостливая Лелька Мухина, та самая, которой я сажал в парту живого ежа, и тихо прошептала в самое ухо:

— Ой, Сева… выйди, пожалуйста, на «удиральную лестницу». Там Витик-Нытик плачет…

НЫТИК НЕ ХОЧЕТ РАССТАВАТЬСЯ

Я сразу пошел на «удиральную лестницу». Это был черный ход, через который кое-кто из ребят удирал с уроков, поэтому ее так и прозвали. Мой товарищ Витик, по прозвищу Нытик, стоял, повернувшись к окну, и, казалось, очень пристально разглядывал, как на соседнем дворе хозяйки развешивали белье.

— Ты что? — спросил я, подходя сзади.

Витик-Нытик от неожиданности вздрогнул, обернулся, и я увидел, что у него глаза мокрые и даже на щеке пролегла такая узенькая, извилистая тропинка от слезы.

— Ты чего ревешь? То есть плачешь! — спросил я.

Витик-Нытик сперва хотел сделать вид, что вовсе не плачет, а потом махнул рукой (чего уж там скрывать!) и глубоко всхлипнул.

— Уезжа-аешь? Да-а?.. — спросил он своим обычным занудным тоном, растягивая гласные буквы.

Мне стало жалко грустного Нытика, и я даже замялся: