Около нашей парадной я нос к носу столкнулся с дедом! Он стоял с каким-то дядькой, разговаривал. Конечно, он увидал разорванную штанину и тут же ко мне прицепился:

— Ну-ко, постой, постой! Пифагоровы штаны! Во все стороны равны! — И как захохочет — все его металлические зубы заблестели. Мне на его смех начихать, но тут выходит из дома Скворцова. В такой момент!

У деда ручищи железные! Он меня и туда и сюда вертит, чтобы моя коленка голая видна была, и радуется:

— Ну, теперь тебе тётка даст!

Я сквозь землю готов был провалиться, а Скворцова остановилась и тоже смеётся. У меня лицо не то что горит, а ярким пламенем пылает. Дядьке незнакомому и то меня жалко стало.

— Ерунда, — говорит. — По шву распоролось. Зашить — плёвое дело!

— Кому как! — кричит дед. — По-моему, легче слона обучить на коньках кататься, чем этого фрукта что-нибудь руками делать. Белоручка! Его до семи лет тётка с ложечки кормила.

Не до семи, а до пяти! И что я, виноват? Мне же с тёткой не справиться было. Нашёл что вспомнить, да ещё при Скворцовой.

— Ничего не умеет! Ничего не может! Оболтус и кокетлив, как девица.

Вдруг Скворцова говорит:

— Пойдём со мной!

Все так растерялись, что дед моё плечо выпустил, а я за ней, загипнотизированный, пошёл. Она меня к себе в квартиру привела и говорит:

— Давай брюки!

Я чуть сознание не потерял.

— Ни за что! — только и смог прохрипеть.

— Ладно, ладно! — говорит она. — Иди в ванную, надень халат, а мне из двери штаны свои подашь. Я их на машинке прострочу.

Я сидел в ванной, и мне хотелось умереть. Скворцова — самая красивая во всей школе, не просто красивая, а лучше всех. Я на неё всегда смотрю, когда она по коридору в школе ходит. Мне даже иногда казалось, что и она на меня смотрит.