С этим обстоятельством была связана и борьба за канонизацию "крестителя Руси" в качестве святого, особенно проявившаяся с конца 30-х годов XI в., "после утверждения в 1037 г. русской митрополии, когда в Киев прибыл греческий митрополит, а с ним, разумеется, и целый греческий клир"22. Поэтому любые возможные притязания "окаянныхъ жидовьстђ" на сохранение истинности веры по Ветхому Завету были, с точки зрения древнерусского книжника, не только антихристианскими, но и антирусскими.
В то же время, надвигающаяся на Русь тень монголо-татарского нашествия и ощутимая государственная раздробленность и разобщенность являлись теми жизненными реалиями, которые следовало сопоставить с библейской историей некогда могучего и "избранного Богом" народа.
Как бы там ни было, антииудейский пафос "Толковой Палеи" стимулировал консолидацию русской нации на основе христианства, победа которого над "окаянными" доказывала преимущества не только новой веры над старой, но и утверждала в новом "богоизбранном" народе преемственность символики и пророчеств. Видимо, эти соображения вызвали "где-то в Литве"23 к жизни "Архивский (или "Иудейский") хронограф", а следом за ним и небольшую компиляцию, известную под названием "Словеса святых пророк" со "следами западнорусского языка".
В основе одного из феноменов антииудейства христианской литературы лежала подмена содержания древнееврейских понятий " " " " – "сын человеческий" ("что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его?" – Пс. 8: 5) и " " – "помазанник" = "спаситель" ("погибнет – - помазанник" – Дан. 9: 26) на "новозаветные" с определениями евангельского толка.