О, Господи! Где я? И с облегчением узнаю земную очаровательную стюардессу и ее глаза, милые и насмешливые: — Простите, вам плохо? — Мне хорошо, — и пью минеральную воду, пытаясь отогнать дьявольское видение конца света. — И скоро посадка? — Интересуюсь, чувствуя всем организмом, как наша летающая труба ухает в воздушную яму. Меня успокаивают: скоро-скоро, потерпите, господа, наступает фронтом осенняя гроза и мы ее обходим стороной. И это правильно: шутить с природой не рекомендуется, даже если ты, человек, венец ее. Наконец чувствую тем местом, на котором сижу, как лайнер медленно планирует к нашей грешной земле и через несколько минут в иллюминаторе мелькают праздничные огни областного аэропорта. Турбины напоследок победно ревут и смолкают. Пассажиры с заметным облегчением переводят дух, словно не веря такому благополучному исходу. Сибирская ночь холодна и мокра, как тряпка неряшливой уборщицы. Осень уже оккупировала азиатский плацдарм для последующего наступления на рафинированную европейскую часть страны. У трапа меня встречает молодой человек в характерном длиннополом плаще с поднятым воротником. У моего коллеги волевое лицо пинкертона, внимательный взгляд, твердое рукопожатие и провинциальная простота: — Полуянов. Полностью в вашем распоряжении, так сказать. Стараниями полковника Старкова меня встречают, как представителя Центра, что весьма удобно во всех смыслах.