Полковник Старков сказал правду: разыгрывался главный приз сезона. И по этой причине охотников, мечтающих взять его в руки, наблюдалось в количестве немеренном — они спешили в ворота ипподрома, возведенного еще в годы сталинских прямодушных реконструкций. Я усмехнулся: огромные алые стяги и портрет великого вождя всех народов, лучшего друга советских конников, на здание и может возникнуть иллюзия, что время повернулось вспять. Народец-то все тот же: рабский, нищий, униженный, оскорбленный, терпеливый. Разве что получше одет, чем, скажем, в 1947 году. Пятьдесят лет ничего не изменили в истории великой империи. Все перемены косметические, а сущность одна и та же: власть властвует, народ безмолвствует, правда, иногда требуя хлеба и зрелищ. И вот такое зрелище мы имеем, как главное завоевание социализма и капитализма, что, по-моему, одно и то же — во всяком случае, в нашей любимой стране неограниченных возможностей для 0,1 % от всего населения. У касс тотализатора бурлили римские страсти: всем не терпелось сделать ставки. В воздухе мелькали деньги, программки, руки, лица, мат, буклеты и пистолеты. Насчет пушек шутка, однако общее впечатление было такое, что мы находимся на горящей пристани, от которой уходит последний пароход. Более удобного местечка для встречи двух приятелей, готовых делать свои ставки, придумать было трудно.

Как и все чекисты со стажем, Старков пунктуален: — Привет, — жмет руку и кивает на кассы. — Поиграем, Алекс? — А на какую кобылу ставить-то? — Ну тут такие спецы, — и подзывает юркого человечка с поношенным личиком. — Фима, сделай красиво, — и передает несколько ассигнаций с осенней подпалиной. — А мне на цифру три, — говорю я. — И на семь. Потом мы выходим на центральную трибуну. Народец волнуется, жокеи в обтянутых камзолах щелкают хлыстами, лошадки, впряженные в двухколесные таратайки лениво трусят вокруг еще зеленеющего поля, небеса бабьего лета синеют, солнце катит меж многоэтажными жилыми домами, ветер полощет стяги спортивного общества «Урожай».