— Что? — спросил я. Димыч пожал плечами.

— И все же?

— По правилам в вертолет можно загружать столько людей, сколько остается сидячих мест.

Лицо Ильи, обычно лишенное определенного выражения, оживилось.

— На скамьях пятнадцать человек, а на полу — еще семнадцать, — вскоре сообщил он.

И при каждом были какие-то вещи. Только наша аппаратура, аккуратно сложенная в самом хвосте, весила сто тридцать килограммов — мы платили за перевес, когда летели из Москвы в Душанбе.

Дверь кабины открылась, и в салоне появился один из двух пилотов. Он проделал ту же операцию, что и Илья, отметив кивком и пришептыванием каждую голову и прикинув количество багажа. Его более чем двукратный перевес не смутил. Дверь закрылась, и тут же вертолет охватила дрожь. Фарук — он сидел спиной к кабине с двумя иранскими журналистами, тоже летевшими в Талукан, — дружески подмигнул мне. Я подмигнул ему в ответ. На Востоке не стоит ни с кем ссориться!

Мы тоже сначала прокатились по полосе, а затем натужно, но все же оторвались от земли. Вертолет поднялся примерно на километр и уверенно пошел крейсерским курсом. Все заметно повеселели.

Илья, приложив голову к стенке, задремал, а я стал прислушиваться к Димычу, который завел разговор с сидящим напротив него на полу афганцем лет тридцати пяти в европейского покроя полупальто. Дело в том, что Димыч не переставал меня беспокоить.

Но, во-первых, о моей легенде в съемочной группе. Звали меня, как я уже говорил, Паша. Так было проще: если бы я, забывшись, представился своим постоянным именем Пако, все можно было бы списать на оговорку. Но я вот уже как двадцать лет навсегда уехал из Союза, и в неизбежных долгих разговорах со своими помощниками я наверняка мог проколоться, не зная какой-то новой реалии.