Его бесило расставание со своей прежней артистической властью над толпой. "Акробат воздуха" не привык, чтобы боялись его, он привык, чтобы боялись за него. Он властвовал над людьми, рождая у них страх за себя, царил, рисуясь бесстрашием, снисходя к филистерскому обожанию. Категорический приказ Геринга, запрещавший ему самому испытывать новые модели и участвовать в спортивных полетах, застал Удета врасплох. Он почти физически ощутил, как ему опалили крылья.

Удет припомнил добродушное сияние на широком лице Геринга. Руки толстяка были сцеплены на животе, а большие пальцы, как пулеметы, выставлены вперед.

"Я ничего не понимаю в производстве больших самолетов, Герман, - сказал Удет. - Это дело не по мне. Лучше отказаться сейчас..."

Большие пальцы выстрелили. Геринг встал, укоризна раздула его щеки.

"Не беда, Эрнст. Положись на людей. Нам нужны твой идеи. Это главное!.."

- Люди, идеи... - проворчал Удет, вспомнив этот эпизод, и вдруг в упор, как будто впервые, посмотрел на своего адъютанта. - О чем ты думаешь, Пауль?

- О Стокгольме, господин генерал, о ваших гастролях...

...Стокгольм в конце двадцатых годов был европейской ярмаркой, европейским перекрестком. Сюда съезжались из голодной Европы злые, предприимчивые и азартные юнцы. Юный Пауль Пихт стоял в толпе, задрав голову. А в небе носился белый самолетик.

Самолет разворачивался так низко, что крылом касался травы. На траве лежал женский головной платок. Крючок на конце крыла цеплял красный шелк и уносил его ввысь. И вот уже подхваченный ветром он спускался к толпе из поднебесья. Тысячи рук тянулись к платку. Тысячи глоток вопили:. "Удет, Удет!.."

- В Стокгольме я понял, что должен летать, - задумчиво проговорил Пихт.

- Да, Стокгольм... - довольно улыбнулся Удет. - Оглушительный успех. Я был отличным летчиком, Пауль!

- Германия вами гордится, господин генерал.