Меня выдернули тоже, тоже били, и я изо всех сил прикрывал голову. Она нужна была мне там, в воде, куда, как я полагал, они меня бросят. Кортик мой был вопреки уставу под шинелью, они его не нащупали и, избив, швырнули в ставшую печально известной Мойку.

В отличие от остальных офицеров я не барахтался на поверхности. Я сразу ушел на дно, телом проломив уже тонкий лед, и сквозь него разглядел смутные очертания моста. И поплыл к нему под водой, забившись под свод, который был ближе к тому берегу, с которого нас бросали, а потому сверху не проглядывался. Достал из-под шинели кортик и, еще под водой, накрепко всадил его в щель между гранитными плитами. Теперь мне было, за что держаться, я осторожно, высунув губы, перевел дух, и сквозь воду и истонченный лед увидел, как цеплялись за гранит набережной мои товарищи, как матросы с размаху, прикладами били их по рукам, по головам, а то и штыками сталкивали в воду.

Вода была уже красной от крови. Эта горячая, живая кровь плавила лед. Он впитывал ее, становился красным, но сквозь него все еще проглядывали мои товарищи, которые барахтались среди окровавленного льда. Барахтались, дико кричали, а в них бросали булыжниками, но почему-то не стреляли. Чтобы продлить удовольствие мучительной казнью, что ли… И тела в черных шинелях шли на дно, на дно один за другим.

А я, вцепившись в кортик, менял воздух в легких, только чуть вытянув губы среди обломков окровавленного льда. К счастью, я умел это делать…

Матросы дважды заглядывали под мост, чтобы проверить, все ли офицеры ушли на дно. Делали они это с криками и шумом, и я заранее уходил под воду. Потом матросская палаческая деятельность закончилась, они то ли ушли отлавливать новых офицеров, то ли примкнули к хвосту демонстрации, но я терпеливо дождался темноты.

Я не снимал шинель, по опыту зная, что даже мокрая шинель способна сохранять тепло моего тела.