А во мне тоска. Тоска, потому что я устал "стратегически", изнурен, потому что счет жизни пошел уже, наверное, не на годы, а на месяцы. А я еще не все взял, хотя есть еще с чего брать: книги, картины, улицы, женщины. Тоска еще и потому, что я вижу, как хорохорится М. С., но пороху в нем уже нет. Он повторяется не только в словах и манере поведения. Он повторяется как политик, идет по кругу. Он остался почти один. И тем не менее держится за все это старое: Рыжков, Ситарян, Маслюков, Болдин. Еще хуже -- возится со своим генсекством. Из-за этого держится даже за Полозкова. Несмотря на то что на недавнем совместном Пленуме ЦК и ЦКК Компартии РСФСР этот Полозков полоскал его в открытую: мол, завалил Союз, загубил социализм, отдал Восточную Европу, разрушил армию, растоптал и отдал на съедение партию и т. д. У него нет людей в те структуры, которые он объявил 18 ноября в своей краткой и выразительной речи в Верховном Совете. И он не решается взять неожиданных людей, тем более из оппозиции. Он не решится порвать со всеми, кто был в номенклатуре. Он их не любит, он не верит им. Но они, хотя и "полозковские", а свои, понятные!

Там, за рубежом, и здесь, дома, Горбачев -- это разные фигуры: и по тому, как он воспринимается тут и там, и по собственному самочувствию М.С.

1 декабря 1990 года

Вчера Горбачев собрал в Кремле в Ореховой комнате Яковлева, Примакова, Медведева, Петракова (позже самовольно явился Шаталин). Предложил обсудить концепцию доклада к Съезду народных депутатов (17 декабря). И началось! Вместо того чтобы за 20 минут выработать план и распределить роли, сидели битых 6 часов. М. С. ходил вокруг нас (в Ореховой комнате стол круглый), все вместе формулировали варианты фраз, которые, как правило, сбивались на проговоренное им уже раз 10.